ЕЛЕНА КОСТЮЧЕНКО: НЕНАПИСАННЫЙ ТЕКСТ ИЗ ЖАНАОЗЕНА

Автор: Редакция от 31-12-2017, 05:56

ЕЛЕНА КОСТЮЧЕНКО: НЕНАПИСАННЫЙ ТЕКСТ ИЗ ЖАНАОЗЕНАВ декабре 2011 года, когда оппозиция в России выступала против фальсификаций на выборах, в городе Жанаозен на юго-западе Казахстана длительная забастовка нефтяников вылилась в кровавые беспорядки. Силы безопасности открыли огонь по протестующим. По неофициальным данным, погибли до 64 человек, 400 были ранены. Корреспондент «Новой газеты» Елена Костюченко поехала в Жанаозен сразу после беспорядков и написала оттуда репортаж. Спустя полгода она вернулась в этот город уже по собственному желанию. Но текст потом написать не смогла. А почему — она рассказала для самиздата.

0.

У меня было 12 тысяч на карточке, и я посчитала, что должно хватить. Почему-то я не хотела просить редакцию о командировке. Даже говорить не хотела. Договорилась с коллегой Артемьевой, что она прикроет. Несколько вечеров подряд я брала такси, ехала в аэропорт, чтобы там купить билет и сразу улететь. И каждый раз опаздывала, не успевала. Возвращалась на аэроэкспрессе. Улетела с четвертой попытки.

Это был холодный май. Полгода назад в казахском городке Жанаозен полицейские расстреляли бастующих рабочих. Тогда в городе, окружённом армией, с ночными уличными боями, с зачистками и отключённой связью, мне удалось собрать и вывезти свидетельства, что расстрелянных было минимум 64 человека. Власти заявили о 15 погибших. Я должна была вернуться, чтобы поискать могилы.

1.

Я действительно никого не предупредила. Семья, которая помогала мне в прошлый раз, оказалась в отъезде. Меня поселили в другом доме, с двумя близнецами — мальчиком и девочкой. Каждый вечер они смотрели фильм «Три метра над уровнем неба» про испанских подростков. Их тихая мама приносила еду и спрашивала, дорого ли снимать квартиру в Москве. Ни близнецы, ни мама не хотели разговаривать о расстреле — и не могли выгнать меня, потому что за меня попросили.

В Жанаозене стояла жара. Падала сверху, поднималась от спёкшейся земли, приходила с ветром. Дома, облицованные песчаником, стояли как печи. А. — про него мне рассказывали, что он составляет списки погибших, — пропал несколько дней назад, его семья не знала, где он. «Он человек пьющий», — сказала жена, загораживая животом дверной проём.

И я пошла от её двери. Я ходила по домам и рабочим общежитиям, мне наливали чай, приносили подушки, спрашивали про погоду в Москве, показывали фотографии детей. Я навещала парня, у которого из живота торчала трубка-стома (белая комната без окна, вентилятор гоняет кипящий воздух, парень вежливо пытается приподняться), потом — человека с искалеченной ногой (сложная металлическая конструкция стучит об оградку балкона, когда он курит), пила чай с женщиной, у которой убили сына, когда она была в парикмахерской (холодная, пустая и тёмная квартира, очень много еды. Для кого?). Раненые рассказывали про новые рабочие места, женщина говорила, что вместе с невестой сына собирается переезжать в Дагестан. Я выходила на улицу, жара наваливалась, била в затылок.

Деревья там не растут, поэтому тени нет. Рабочие меняют бесцветные щиты остановок на ярко-синие. Женщины с арафатками на лицах, в тёмных очках, в кепках втыкают розы в сухой суглинок вдоль трасс. Близятся майские. На площади, где расстреливали толпу, полностью поменяли плитку, поставили лавочки, по плитке мамы катают коляски. В поисках нужного дома я то и дело натыкаюсь на свадьбы — недавно закончился траур, и молодые массово женятся. Женихи в чёрных костюмах, невесты в белых колпаках, маленькие камеры. Над свадебными столами стоит та же жаркая тишина — новые родственники боятся говорить между собой. Каждая свадьба как массовое мероприятие согласовывается с полицией.

БАТЕНЬКА ИНФОРМИРУЕТ

2.

Один водитель взял и повесился. Алуатдин Атшибаев, 52 года. Он не участвовал в забастовке, но участвовали его друзья. С началом уголовного дела против выживших нефтяников его начали таскать в КНБ (Комитет национальной безопасности Казахстана. — Прим. авт.). Семья говорит, что после каждого допроса он приходил «неживым». Говорил, что следователи совсем молодые, «мальчишки», говорил, что болит голова, и уходил лежать в комнату без света — а больше ничего. Однажды утром, в день очередного допроса (пятого), он прибрался дома, надел белую рубашку, пошёл в подвал своей пятиэтажки и повесился. Его жена была старшая по дому. Участковый позвал её посмотреть, кто повесился в подвале, — вдруг жилец. Она приходит, а там висит её муж. Вот так. Говорили ещё про одного повесившегося парня, бурильщика, из района Аксай. КНБ пришло прямо на поминки — предупредить родных, что болтать не следует. Они и не болтали. Его я так и не нашла.

Женщина, у которой сожгли магазин во время уличных боёв, последовавших за расстрелом. Она была одной из истцов к судимым нефтяникам. С её слов, она не испытывала к ним вражды, не хотела, чтоб их судили, и не хотела, чтоб их семьи платили за магазин. Дала понять, что на иск её уговорил акимат и — совсем намёками — КНБ. При этом она не сомневалась, что получит деньги, сдержанно радовалась тому, что через эти деньги немного восстановится справедливость, вовсю думала, куда их потратить.

С дочерью профсоюзной активистки — одной из моих героинь — мы говорили на площади, где был расстрел. Солнце зашло, мгновенно стемнело. Новая плитка семи видов складывается в узоры там, где была гарь и кровь, кое-где работы ещё ведутся — в темноте ковыряются рабочие. Саму героиню к тому моменту уже арестовали и насиловали в тюрьме куском арматуры. Она сказала об этом на суде, сперва попросив своих родственников выйти из зала. Родственники не вышли, и она очень на них разозлилась. «Очень на нас разозлилась и не прощает», — говорит девочка. Розовый телефон, аккуратно подведённые глаза. Мы сидим на новой лавочке. Мимо нас проходят то совершенно одинаковые мужики в чёрных брюках и белых рубашках без рукавов, то мамы с колясками, то беременные, то влюблённые. Каждый раз девочка надолго замолкает. В конце концов она надевает солнечные очки — в абсолютной уже темноте. После ареста матери она вывезла из города и спрятала младших сестру и брата.

Другая профсоюзная активистка. Её пока не посадили — только домашний арест. Ей нельзя было меня принимать, а она приняла. Красивая, ухоженная, бодрая. Она кажется сумасшедшей. Хихикает, смущается, быстро подходит к окну, говорит то громко, то шёпотом. За ней всё время следят — «коренастые такие, и всё у них видно по лицу», все телефоны прослушиваются, от её имени рассылаются угрозы и подмётные письма, её дочь намеренно травят в школе — чётко по инструкциям от КНБ. Я перекладываю в голове её речь в текст — в буквах это выглядит ещё безумнее. В середине нашего разговора в дверь звонят менты — проверять, что она дома и одна. Улыбаясь, выходит к ним. Я прячусь в зале (дверь стеклянная) и думаю, что я скажу, когда автоматчики зайдут. Что буду делать, когда посадят и её. Когда я вышла из подъезда, за мной увязался хвост. Коренастые такие, да. Сменила два такси.

Я нашла женщину, у которой пропал брат, а через два месяца его тело откопали в овраге под мусором. Про эту женщину я, честно говоря, подслушала, знала только район, долго ходила между высокими заборами, нашла. Выяснилось, что брат был слабоумным, пропал не в ночь расстрела, а месяц спустя, женщина подозревала солдат, но говорила, что не подозревает никого. Я знаю: чтобы быстро получить тело брата, она подписала бумагу, что «не имеет претензий». Претензий к кому? Как было сформулировано? Зашёл её отец, меня выставили за дверь. Нашла семью, одному из сыновей размозжили голову — в официальных списках его имени не было. В доме шла свадьба, меня посадили во главе стола.

3.

Иногда заносило. Я вдруг оказывалась в актовом зале акимата, где толстая девочка выщипывала на домбре «Подмосковные вечера». Готовились скрипачи. Или — стоянка нефтяных машин, русский с папкой объясняет мне, как работает бурильная установка. Маршрутка едет через одинаковую степь, женщины перевязывают платки на растрёпанных волосах. К вечеру я не всегда понимала, что делала днём. Солнце уходило, я оказывалась в кондиционированной темноте (близнецы с фильмом на кухне), я понимала, что надо уезжать, но не могла уехать.

Реальность плавилась, как масло, тишина воцарялась внутри. Однажды ночью, проезжая мимо той самой площади, я увидела сотню солдат, построенных квадратом. Чёрные, неподвижные. Я попросила водителя затормозить, но он прибавил газу. Я услышала начало песни, увидела, как двинулись ноги. Я молчала об этом два дня, в холодном липком ужасе переживая своё сумасшествие, но затем дети рассказали мне, что после «событий» в городе восстановили уже закрытую военную часть. И каждый день, ровно в десять вечера, на расстрельной площади происходит развод. Затем солдаты идут строем через город. С песнями, естественно.

Подростки никогда не спрашивали, что я делала днём. Расстрел по-взрослому обозначали — «события», и сразу переводили разговор. Я их мучила. «Вы говорите про это в школе?» — «Конечно, нет». — «Дома?» — «Никогда». — «Между собой?» — «Лена, а какая ваша любимая группа? Что вообще слушают там, в Москве?» Через три с половиной года жанаозенские дети, уже выросшие, после плановой прививки начнут задыхаться и перестанут ходить. Почти 200 человек, массовая истерия. Власти откажутся связывать это с расстрелом.

Устав от моих расспросов, подростки организовали мне встречу с детдомовцем Сашей Боженко. Во время суда над выжившими нефтяниками он вышел из секретной свидетельской комнаты в зал и отказался от показаний. Его пытались заставить свидетельствовать против нефтяника Жанната Муринбаева, заменившего ему отца. Мы ели чебуреки у окраинной шиномонтажки — дым, бензин, пластиковые столы, запах водки и пота. Саша постоянно оглядывался и смеялся, божился через слово, показывал искалеченную пытками руку, спрашивал, прооперируют ли его в Москве. Сказал, что вырыл в степи нору и живёт в норе. Через четыре месяца его убьют, когда он пойдёт в магазин за едой.

4.

Саша сказал, что расстрелянных вроде бы закопали на Северном кладбище. Это православное кладбище, там когда-то хоронили русских, но русских в Жанаозене почти не осталось, кладбище заброшено. Женщина, у которой я жила, нашла мне водителя. Это был жизнерадостный мужчина в той же короткой рубашке. Он не торопился. Мы заехали на рынок и купили воды и пирогов. Он предлагал взять сушёный сыр, чтоб отвезти в Москву, и рассказывал про сыр.

У кладбища впритык располагалось несколько домов, кричали куры. Молодая женщина ковыряла сухую землю киркой. Я спросила: «Копал ли кто на кладбище?» Водитель начал долгий разговор на казахском, женщина эмоционально ему отвечала. Водитель отвёл меня в сторону, объяснил, что кыз ничего не помнит и не знает, а сидит с детьми. Я попросила перевести её дословно, водитель усмехнулся в усы. Молчал, улыбался. Пот тёк по его лицу, впитывался в воротник. Женщина быстро ушла в дом.

До кладбища оставалось пятьдесят метров, но мы почему-то проехали их на машине. Рядом паслась белая корова. Рыжий суглинок, из него, как волосы, торчит сухая белая трава. Ржавые кресты с кусочками старой голубой краски, между рядами — коровьи лепёшки. В дальнем углу кладбища оказалось много холмиков. На них не было ни табличек, ни следов табличек, ни травы. Я начала считать холмики. Их оказалось около сорока, но каждый раз у меня получалось разное число. Холмики перетекали один в другой, и я постоянно сбивалась — раскалённая рыжая глина была одинаковой. Камней, чтобы отметить уже посчитанные холмики, не было. Я решила нарвать травы и класть на уже посчитанные могилы, но горячий ветер сносил её. Я пыталась фотографировать, но земля в кадре была всё того же ровного охряно-песчаного цвета, никаких холмиков не получалось вообще.

У меня начинала кружиться голова, я не понимала, что происходит.
Когда я села в машину, водитель долго молчал. Потом спросил: «Ты же не думаешь, что это могилы?» Я молчала тоже. «Там ничего не было. Ты фотографировала землю». Меня начало трясти. «Ты ищешь могилы? Я покажу тебе», — сказал водитель и быстро поехал. Мы неслись вдоль нефтяных качалок. По слухам, в скважины тоже сбрасывали тела.

5.

Мусульманское кладбище Жанаозена огорожено высокой белой стеной. Из ворот выходила семья. Мы шли вдоль могил, ритуальных столбиков, остановились у одного чёрного. «Вот. Это мой племянник», — сказал водитель. «Его убили?» — спросила я. «Нет. Он умер три года назад, болел». Водитель присел молиться. Потом спросил, не хочу ли я посмотреть на новое нефтяное месторождение, рядом.+

6.

В тот день я уехала из Жанаозена.
Вернулась в Москву, никогда не написала ничего.

Тишина победила.

Текст: Елена Костюченко

Автор: Редакция от 31-12-2017, 05:56

Рубрика: Новости борьбы, История и опыт

Администрация сайта www.socdeistvie.info не несет ответственности за содержание комментариев читателей. Вся ответственность за содержание комментариев возлагается на комментаторов.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.